Меню

Все ее утомленный вид запыленная одежда резиновые сапоги



Все ее утомленный вид запыленная одежда резиновые сапоги

Лет тридцать назад в городе Твери (ныне Калинине) вышла книжка очерков активного рабкора местных газет, технолога с текстильной фабрики «Пролетарка» Бориса Николаевича Полевого. Максим Горький отозвался на эту книжечку дружески-критическим письмом в редакцию тверской комсомольской газеты «Смена». Так начался творческий путь молодого писателя.

Б. Полевой родился в 1908 году в Москве. Детство и юность провел в Калинине. Здесь учился, работал, впервые пробовал свои силы как очеркист. В 1939 году появилась повесть Полевого «Горячий цех». В ней отразились живые наблюдения писателя, накопленные за годы работы в Калинине. Это была книга о людях первых пятилеток, сумевших сделать труд творческим и вдохновенным, поднять его до степени искусства. С начала Отечественной войны Полевой — военный корреспондент «Правды». Его фронтовые очерки и зарисовки многим памятны до сих пор. Это была живая летопись войны, правдивый рассказ очевидца о мужестве советских воинов, поражавших своим героизмом весь мир. Впоследствии из газетных корреспонденции были созданы Полевым известные его книги — «Повесть о настоящем человеке» (1946), сборник рассказов «Мы — советские люди» (1948), роман «Золото» (1949). Почти одновременно с «Золотом» писалась повесть «Вернулся» (1949), а через три года вышел сборник рассказов и очерков о строителях Волго-Дона «Современники». Обе книги посвящены той теме, которую сам Полевой считает главной в своем творчестве, — изображению жизни и трудовых подвигов советского рабочего класса.

После войны Полевому как писателю и журналисту довелось побывать во многих странах. О том, что интересного он там увидел, услышал и узнал, рассказывают его книги-репортажи «Американский дневник» (1956) и «За тридевять земель» (1958).

Новый роман Бориса Полевого «Глубокий тыл» (1958) изображает жизнь и героические подвиги советских людей в тылу и на фронте.

Действие романа развертывается в разгар войны. Советские войска только что очистили город от фашистских захватчиков. Война бушует еще совсем рядом, еще бомбит город гитлеровская авиация, а на территории сожженной, разрушенной и стынущей в снегах ткацкой фабрики уже закипает трудовая жизнь. В нечеловечески-трудных условиях восстанавливаются цеха, начинает поступать первая продукция. Писатель рисует судьбу семьи потомственных русских пролетариев Калининых. Замечательные люди вышли из этой семьи — даровитые народные умельцы, мастера своего дела, отважные воины. Мы входим в круг их интересов и забот, радостей, горестей, сложных семейных и общественных отношений. И через жизнь семьи Калининых нам открывается жизнь прифронтового города, фабрики, жизнь большого и слаженного рабочего коллектива. Живыми красками написан в романе образ Анны Калининой, секретаря парткома ткацкой фабрики. Не легко и не просто складывается ее судьба. Анна переживает большую личную драму, не сразу ей удается овладеть и разнообразными обязанностями руководителя местных коммунистов. Но вместе с Анной мы ощущаем всю необходимость, всю красоту ее работы, вместе с ней проникаемся сознанием, что профессия партийного работника и впрямь «самая интересная профессия».

Герои романа Бориса Полевого—это наши современники.

И сегодня они трудятся с нами в одном строю. Это наши соратники в борьбе за осуществление новых великих планов коммунистического строительства.

Землякам, рабочим «Пролетарки», среди которых прошли мои детство и юность, — с любовью.

В середине декабря 1941 года по дороге, что вела на областной город Верхневолжск, усталой походкой, тяжело волоча ноги, обутые в растоптанные валенки, шла женщина, закутанная в темную старушечью шаль. Дорога была одним из тех фронтовых путей, что возникали порою за одну ночь в дни бурных наступлений. Она представляла кратчайшую линию между местом сосредоточения войск и рубежом атаки. Выбравшись из старого заснеженного бора, она бежала через перелесок, сверкающие снегами поля, спускалась в овраги, вновь поднималась наверх и, наконец, уже перед самым городом, будто по клавишам, скакала, пересекая замерзшие гряды неубранных огородов. Кочны капусты, раздавленные колесами и гусеницами, скрипели под ногами пехотинцев.

Выждав минуту, когда вблизи никого не было, женщина наклонилась, подняла сохранившийся вилок, отодрала почерневшие листы и начала грызть белую сердцевину. Мерзлая капуста скрипела на зубах, была безвкусна и голода не утоляла. Грохоча деревянными, наскоро выбеленными известью бортами, обгоняя путницу, бежали грузовики. Сидевшие в них бойцы в новеньких полушубках, в еще не обмявшихся ушанках пребывали в самом благодушном настроении.

— Эй, тетка, чего плетешься? Садись, подкинем! — крикнули с одной из машин.

Кто-то застучал ладонью по крыше кабины. Водитель разом затормозил и, высунувшись из дверцы, тревожно уставился на малокровное, бледное зимнее небо.

— Отбой воздушной тревоги, — пояснили из кузова. — Вот мирное население подобрать надо… Тетка, давай сюда!

С помощью крепких рук женщина забралась в кузов.

— А ты, однако, грузна!

Женщина ничего не ответила. Она уселась в уголке спиной к кабине и продолжала обгладывать кочерыжку, прикрывая рот концом платка. Бойцам, у которых обмундирование еще пахло нафталином интендантских складов, было странно видеть, как на морозе грызут стылую капусту.

— Эй, ребя, пошарь по карманам, у кого что найдется пожевать…

Но часть была в наступлении, вещевые мешки находились в обозе. Кус пожелтелого, вывалянного в махорке сала, искрошившийся сухарь да три сереньких кусочка сахара — это все, что удалось отыскать.

— Спасибо, — тихо сказала женщина, и где-то меж складок шали блеснули ее глаза.

Был один из тихих, ясных зимних дней, когда при безветрии мороз обжигающе крепок, когда все кругом: каждая грань отполированного косого сугроба, каждая ветка на дереве, каждая былинка, торчащая из-под снега, — все, густо посоленное инеем, сверкает и искрится. Тени кажутся синими. Снег скрипит под колесом, как картофельная мука. И все-таки, несмотря на мороз, на пышность инея, нет-нет да почувствуешь на щеке совсем еще робкое прикосновение солнечного луча. В такой день даже озабоченный, занятой человек вдруг остановится, вдохнет полной грудью свежий морозный воздух и улыбнется, осененный неясным предчувствием еще далекой весны.

Но ни женщина, тихо сидевшая в уголке кузова военной машины, ни бойцы, сгрудившиеся у бортов, ни все те, кто спешил по этой, только что возникшей, утоптанной гусеницами, утрамбованной колесами и подошвами дороге, не видели, не ощущали этой красоты. Мысли их были там, где с рассвета грохотала артиллерия, раскатывались разрывы авиационных бомб, где с высоты машины уже можно было разглядеть вдали черные трубы и контуры зданий города Верхневолжска. В дальней его части что-то горело. Волнистыми клубами дым валил вверх, пачкая светлое холодное небо, и на этом фоне город, хорошо освещенный едва еще поднявшимся солнцем, выглядел трагически-зловеще.

— Тетка, ты оттуда? — интересовались бойцы, возбужденно прислушиваясь к выстрелам, звучавшим все отчетливее.

Женщина утвердительно кивнула головой. Клубящиеся дымы будто гипнотизировали ее. Она не отрывала от них глаз.

— Ну, и ничего городишко ваш, Верхневолжск? Воевать-то за него стоит?

Источник

Проверочная работа по теме «Однородные члены предложения» для 6 класса
учебно-методическое пособие по русскому языку (6 класс)

Проверочная работа по теме «Однородные члены предложения» для 6 класса

Скачать:

Вложение Размер
6r._proverochnaya_rabota_odnorodnye_chleny_predlozheniya.docx 17.44 КБ

Предварительный просмотр:

Проверочная работа по теме: «Однородные члены предложения»

Расставьте запятые, найдите главные члены предложения и однородные члены предложения, постройте схемы предложений .

  1. Крыши строений огородные гряды край забора самый двор были покрыты пушистым слоем снега. (Григ.)
  2. Раскаленные лучи заливают круглую клумбу с цветами темную зелень сирени садовые аллеи. (Ч.)
  3. Это была улыбка необыкновенно добрая широкая, мягкая. (Ч.)
  4. Он лежал на спине и смотрел сквозь ветви на потемневшее небо. (Гарш.)
  5. Утреннюю сонливую тишину нарушало лишь стрекотанье птиц да стук сапог. (Аж.)
  6. Было что-то располагающее и в веселом добродушном взгляде его небольших глаз и в выражении его некрасивого, красно-бурого лица. (Ст.)
  7. Голодал он и мерз и на солнце жарился и переходы делал по сорока и пятидесяти верст в жару и мороз. (Гарш)
  8. То он снег сгребал в кучи то выбивал пыль из ковров и матрацев. (Ч.)
  9. Он вас выслушивал соглашался но все-таки не терял чувства собственного достоинства (Т.)
  10. В эти тяжелые дни свирепого шторма не видно было ни солнца ни неба под быстро несущимися клочковатыми черными облаками. (Ст.)
  11. Зимой и летом днем и ночью в шторм и непогоду самоотверженно трудятся рыбаки.
  12. Всякий день стал приносить старый Моисеич разную крупную рыбу щук язей головлей линей окуней. (Акс.)

Расставьте запятые, найдите главные члены предложения и однородные члены предложения, постройте схемы предложений .

  1. Простой добротно сделанный некрашеный пахнущий свежим тесом стол стоял у окна. (Чак.)
  2. Видны были только белые стволы ближайших берез да кусочек аллеи. (Ч.)
  3. Раньше Егорушка не видел никогда ни пароходов ни локомотивов ни широких рек. (Ч.)
  4. Он или дремал в прихожей или уходил болтать в людскую, в кухню. (Гонч.)
  5. Не то волк не то собака пробежала путь и пропала в темноте. (Баб.)
  6. Егорушка поплыл к камышу нырнул и стал шарить около камышовых деревьев. (Ч.)
  7. И темные скалы и расщелины и ущелья полны ни на секунду не затихающего скрипа повозок звука колес топота копыт громыхания лязга. (Сер.)
  8. Кухня чуланы буфет все было уставлено поставцами с посудой. (Гонч.)
  9. К числу дичи принадлежат не одни птицы но и звери как-то медведи олени кабаны дикие козы и зайцы. (Акс.)
  10. На утреннем базаре в Симферополе все блестело от росы кувшины с молоком холодная редиска пучки лука и огромные пионы. (Пауст.)
  11. Все лицо походка взгляд голос все вдруг изменилось в ней. (Л.Т.)
  12. Ее утомленный вид запылённая одежда резиновые сапоги перепачканные в глине все это говорило что она проделала длинный и нелегкий путь. (Б.П.)
  1. Крыши строений, огородные гряды, край забора, самый двор были покрыты пушистым слоем снега. (Григ.)
  2. Раскаленные лучи заливают круглую клумбу с цветами, темную зелень сирени, садовые аллеи. (Ч.)
  3. Это была улыбка необыкновенно добрая, широкая, мягкая. (Ч.)
  4. Он лежал на спине и смотрел сквозь ветви на потемневшее небо. (Гарш.)
  5. Утреннюю сонливую тишину нарушало лишь стрекотанье птиц да стук сапог. (Аж.)
  6. Было что-то располагающее и в веселом, добродушном взгляде его небольших глаз, и в выражении его некрасивого, красно-бурого лица. (Ст.)
  7. Голодал он, и мерз, и на солнце жарился, и переходы делал по сорока и пятидесяти верст в жару и мороз. (Гарш)
  8. То он снег сгребал в кучи, то выбивал пыль из ковров и матрацев. (Ч.)
  9. Он вас выслушивал, соглашался, но все-таки не терял чувства собственного достоинства (Т.)
  10. В эти тяжелые дни свирепого шторма не видно было ни солнца, ни неба под быстро несущимися клочковатыми черными облаками. (Ст.)
  11. Зимой и летом, днем и ночью, в шторм и непогоду самоотверженно трудятся рыбаки.
  12. Всякий день стал приносить старый Моисеич разную крупную рыбу: щук, язей, головлей, линей, окуней. (Акс.)
  1. Простой, добротно сделанный, некрашеный, пахнущий свежим тесом стол стоял у окна. (Чак.)
  2. Видны были только белые стволы ближайших берез да кусочек аллеи. (Ч.)
  3. Раньше Егорушка не видел никогда ни пароходов, ни локомотивов, ни широких рек. (Ч.)
  4. Он или дремал в прихожей, или уходил болтать в людскую, в кухню. (Гонч.)
  5. Не то волк, не то собака пробежала путь и пропала в темноте. (Баб.)
  6. Егорушка поплыл к камышу, нырнул и стал шарить около камышовых деревьев. (Ч.)
  7. И темные скалы, и расщелины, и ущелья полны ни на секунду не затихающего скрипа повозок, звука колес, топота копыт, громыхания, лязга. (Сер.)
  8. Кухня, чуланы, буфет – все было уставлено поставцами с посудой. (Гонч.)
  9. К числу дичи принадлежат не одни птицы, но и звери, как-то: медведи, олени, кабаны, дикие козы и зайцы. (Акс.)
  10. На утреннем базаре в Симферополе все блестело от росы: кувшины с молоком, холодная редиска, пучки лука и огромные пионы. (Пауст.)
  11. Все: лицо, походка, взгляд, голос – все вдруг изменилось в ней. (Л.Т.)
  12. Ее утомленный вид, запылённая одежда, резиновые сапоги, перепачканные в глине, — все это говорило, что она проделала длинный и нелегкий путь. (Б.П.)

По теме: методические разработки, презентации и конспекты

Работа достаточно объемная. Ее можно разделить на две части.

Проверочные работы типа А являются диагностическими, проводятся на том этапе изучения темы, когда способ действия открыт, но не сформирован. Это работа с отдельными операциями открытого спо.

Проверочные работы типа А являются диагностическими, проводятся на том этапе изучения темы, когда способ действия открыт, но не сформирован. Это работа с отдельными операциями открытого спо.

Материалы к урокам по блоку тем «Синтаксис».

Провека знания теории по теме.

Проверочная работа по русскому языку в 8 классе по теме «Главные члены предложения. Типы сказуемых».

Источник

Все ее утомленный вид запыленная одежда резиновые сапоги

Под утро, когда над развалинами старинного русского города Ржавы, который год назад был одним из красивейших в верховьях Волги, еще только занималась заря, к зданию немецкой военной комендатуры подкатил военный мотоцикл с прицепом. С седла соскочил высокий белокурый обер-лейтенант в очках, в черном клеенчатом плаще. Из железной калоши машины вылезла худенькая белокурая девушка в старом, заношенном ватнике. Ее утомленный вид, запыленная одежда, резиновые сапога, перепачканные в глине, — все это говорило, что она проделала длинный и нелегкий путь. Приказав часовому у входа приглядеть за машиной, офицер довольно бесцеремонно скомандовал девушке идти вперед, и сам, шурша плащом, вошел вслед за ней в приемную комендатуры.

Дежурный, в этот ранний час дремавший у стола в большой пустой комнате, увидев вошедшего, вскочил, вытянулся, стукнул каблуками.

— Вольно… Когда будет господин военный комендант? — спросил офицер.

— Подполковник придет… — дежурный посмотрел на круглые конторские часы, висевшие на стене, — придет через двадцать пять минут. Он всегда точен, господин обер-лейтенант.

— Садитесь! — сурово приказал офицер девушке, указывая на жесткий дубовый диван для посетителей, видимо попавший в комендатуру из какого-нибудь вокзального зала ожидания.

Девушка села, устало прислонилась к спинке, закрыла глаза. Белокурая голова ее сразу опустилась, длинная коса свесилась на грудь, бледные, запыленные губы приоткрылись, обнажив рядок мелких белых зубов. Она уснула.

Офицер потребовал бумагу, присел к столу, принялся писать. Потом он сложил написанное, достал из подсумка конверт со штампом, запечатал и протянул дежурному.

— Передадите коменданту… Эту девицу мы задержали вчера в леске, в районе бывшего аэродрома. Она немка, бежала из Верхневолжска, долго бродила по болотам, прежде чем ей удалось перейти к нам… Подробности изложены в рапорте. Она отлично говорит по-немецки, и командир приказал мне лично доставить ее к вам… Прошу также: передайте подполковнику просьбу моего шефа прислать ему еще один ящик этого трофейного грузинского вина. Я позабыл его название, как-то на букву «ц». Ну, то, которое вы нам уже посылали. Очень хорошее вино. К сожалению, лишен возможности лично засвидетельствовать уважение господину коменданту… Мне при-казано к восьми быть в части.

— Л как у рас там сейчас, в районе аэродрома?

— Успешно отбиваем атаки. Русские несут колоссальные потери, но… — Офицер снизил голос: — Вы сами уже ощущаете…

— М-да, не прошлый год. Авиация еще терпима, но артиллерия… Этот вчерашний огневой налет, знаете, тут…

— Тшш, не забывайте: она отлично понимает по-немецки и, кто знает, может быть, не так уж крепко уснула…

— О, будьте покойны, господин обер-лейте-нант, школа господина коменданта… Я никогда, даже при своих, не скажу ничего лишнего… А хорошенькая, между прочим, девчонка.

— Да, кажется, ничего… Много работы?

— Ужас. Прибывают новые части, и всех их приходится расселять в этой каменоломне… Это как, помните, в той старой сказочке, забыл, чья она, кажется, братьев Гримм, когда надо было перевезти через реку на другой берег волка, козла и капусту.

— Извините, я тороплюсь. Хайль Гитлер!

И вот уже взревел и затих на улице мотоцикл. Слышны только звуки отдельных выстрелов да сонное дыхание девушки. Дежурный долго смотрит на нее. Спит она крепко, но беспокойно и иногда тихонько вскрикивает. А вот сонные губы ее что-то зашептали. Дежурный настораживается и слышит: «Мейн гот, мейн гот!» «Ишь, — размышляет он, — родилась в этой безбожной стране, где много церквей переделали в клубы, где в деревнях в них хранят зерно, а вот уснула и на родном языке поминает бога! Ясно, она где-то долго скиталась. Лицо у нее белое, а уши, шея — коричневые, должно быть, позабыли о мыле… Вот она во сне почмокала губами. Может быть, хочет есть?»

Дежурный поднимает с пола двухэтажную свою манерку. В ней осталось немножко остывшего бобового супа и рисовая каша на донышке.

Солдат подходит к девушке, ставит все это возле нее на диван, кладет сверху ложку, а сам садится на место. Девушка открывает глаза. Она приятно изумлена.

— Ах, данке шен, — произносит она слабым голосом и принимается за еду с такой жадностью, что сразу видно, как она голодна.

— Это верно, что русские там у себя умирают с голода? — спрашивает дежурный, вспомнив статейку, недавно прочитанную в какой-то военной газете. — Едят людей?

Продолжая посылать в рот ложку за ложкой, девушка слегка улыбается.

— Да, фрейлейн, им долго не выдержать, — продолжает дежурный, — но все-таки упрямая нация.

Девушка потягивается, судорожно зевает.

— Вы простите меня, я не спала несколько ночей, — говорит она, и глаза ее начинают закрываться.

Она спит и не слышит, как понемногу комендатура наполняется военными, не слышит, как, скрипя начищенными сапогами, появляется высокий пожилой офицер в фуражке с приподнятой тульей, такой прямой, негнущийся, что кажется, будто бы в него вогнана палка.

Все сразу вскакивают, он небрежно козыряет, скользит вопросительным взглядом по спящей, и, не задерживаясь, проходит дальше, в кабинет коменданта.

Через мгновение дежурный, стоя навытяжку» рапортует ему, что ночь прошла относительно спокойно, Русский снаряд попал в грузовую машину, перевозившую солдат с вокзала: убито девять человек, в госпиталь отправлено одиннадцать. По западной товарной станции ночью нанесен удар с воздуха: разбито несколько вагонов с грузами, людские потери уточняются. Кажется, по счастью, не так велики. Больше происшествий не было, за исключением того, что командир полка, держащего оборону в районе бывшего аэродрома, препроводил в сопровождении своего адъютанта девицу. Это та, которую господин комендант изволил видеть в приемной. Вот рапорт обер-лейтенанта…

Дежурный вынимает из-за обшлага бумагу и точно отработанным движением вручает ее подполковнику. Тот достает из кармана очки и, не надевая их, а только приложив к глазам в виде лорнета, быстро просматривает бумагу.

— Еще командир полка просил на словах передать вам, что хотел бы получить ящик трофейного грузинского вина, какое мы им однажды уже посылали.

— Вы с этой девицей разговаривали?

— Всего несколько слов… Она, как только ее привели, сейчас же уснула, видимо долго бродила по лесам, бедняжка… Во сне все время бормочет: «Мейн гот, мейн гот!»

— Мейн гот? Странно! Тут пишут, что она из поволжских немцев… Приведите ее ко мне.

Девушка все еще спит, даже легонько всхрапывает.

— Фрейлейн, фрейлейн! — будит ее дежурный.

Она вскакивает, начинает извиняться. Какими-то инстинктивными женскими движениями поспешно прибирает волосы и, сопровождаемая любопытными взглядами писарей, идет вслед за дежурным в кабинет коменданта, оставив свой узелок на диване. В непомерно большом ватнике, в безобразных, явно с чужой ноги сапогах она выглядит довольно плачевно.

Комендант, сидя все так же прямо, сохраняя каменно-неподвижное выражение на сухом, чисто выбритом лице, выслушивает ее историю, то и дело поглядывая на рапорт, как бы сверяя рассказываемое с написанным.

— У вас имеются какие-нибудь документы, фрейлейн?

Отвернувшись от стола, девушка расстегивает пуговицы на кофточке, опускает руку за ворот, что-то там отстегивает и извлекает клеенчатый мешочек. В нем оказывается распухшее, изношенное на сгибах удостоверение. Обычное удостоверение, какие давались советским людям перед эвакуацией их учреждений. В нем говорится, что Марта Вейнер, 1919 года рождения, уроженка города Энгельса, по профессии техник-текстильщик, получила двухнедельную заработную плату в связи с эвакуацией фабрики из города Верхневолжска. Потом в руках коменданта оказываются паспорт со штампом Верхнволжской немецкой комендатуры и выданный там же аусвайс с фотографией и печатью. Он долго рассматривает их и оставляет у себя.

— Так почему же фрейлейн оставила свой дом? — спрашивает комендант, барабаня по столу крепкими ногтями сухих, узловатых пальцев.

— Меня, как немку, сотрудничавшую с немецким командованием, вероятно арестовали бы и посадили бы в тюрьму.

— У вас прекрасная речь, вы говорите даже без акцента.

— Это мой родной язык. У нас дома всегда говорили по-немецки.

— Вот как? Это мне отрадно слышать. — Комендант торжественно поднимает вверх длинный сухой палец. — Фрейлейн. Немцы — величайшая из наций… Мы остаемся немцами, даже если столетия и тысячи километров отделяют нас от нашего горячо любимого отечества… Вам никогда не приходилось работать переводчицей, фрейлейн Марта?

— Что с вами делать, мы подумаем. Ваши документы останутся пока у меня. Можете идти, фрейлейн, и подождите в приемной. — И когда дверь за девушкой закрывается, комендант говорит появившемуся в кабинете дежурному: — Скажите квартирьерам, что я приказал поселить фрейлейн Марту где-нибудь недалеко от комендатуры… Кстати, вы ещё не направили в полк вино, Эрих?

— Никак нет, господин комендант, не успел.

— Это хорошо: пошлете два ящика… Они нас здорово выручили. Мне кажется, эта девица может быть нам очень полезна: отлично говорит понемецки. Но вы заметили, как она запущена, бедняжка… Последите, чтобы ее получше устроили. Слышите? Вам еще, может быть, придется провожать ее с работы, Эрих, а, как бы думаете? — И, довольный своей шуткой, комендант награждает себя дробным смехом. — Возьмите документы я сейчас же отправьте на проверку. Лично у меня они не вызывают сомнений, но… Осторожность, и еще раз осторожность, Эрих. Мы не можем в этой стране доверять даже своим глазам…

Проходит несколько томительных, полных страха и ожидания дней, и фрейлейн Марта, принятая наконец в комендатуру в качестве переводчицы, отоспавшаяся, свежая, с прихотливо уложенными на голове светлыми косами, быстро идет по пустынной улице. Булыжная мостовая заросла буйной жесткой травой. Лишь асфальтовые тротуары двумя серыми полосками рассекают эту наглую, зеленую, отовсюду прущую растительность.

Здесь, в нагорной части города, за которую долго шли бои, деревянные постройки почти все выгорели. Лишь кое-где виднеется обитаемый домик, и тоща от асфальтовых полос к нему протоптана в траве тропинка. Но тропинки эти редки, а зелень будто торопится поскорее поглотить все следы человека.

Девушка ускоряет шаг. То и дело путь ей преграждают большие и малые воронки: старые, уже затекшие позеленевшей водой, из которой выглядывают лягушачьи глаза, и свежие, топорщащиеся по краям выброшенной землей. Обходя их, девушка опытным глазом примечает: свежих больше…

Жутко так вот идти одной по не существующей уже улице и, будто в пустыне, слышать далеко впереди отзвук своих шагов. А тут еще солнце сияет, земля испаряет влагу прошумевшего ночью дождя, и ветерок несет мирные запахи подсыхающей травы.

Вот в отдалении стук подкованных сапог и голоса. Патруль. Трое солдат.

На мгновение девушка замедляет шаг, бросает быстрый взгляд направо, налево. Нет, не уйдешь, не спрячешься. Одинокий человек слишком заметен на пустой улице. И она с беззаботным видом шагает прямо навстречу патрулю, мурлыча модную в гарнизоне песенку:

Девушка подходит к солдатам и, прежде чем они успевают ее окликнуть, спрашивает:

— Господа, выы не знаете, остался ли в этом городе хоть один сапожник? — И доверчиво показывает им на туфлю, подметка у которой отстала и держится лишь с помощью канцелярских кнопок. — Мне сказали, где-то здесь чинят обувь. Только как найдешь? Тут же не сохранилось ни улиц, ни указателей.

— Ван за тем старевшим деревам, фрейлейн, в глубине — маленький деревянный дом. Там на стекле окна я видел вырезанный из картона сапог, — отвечает один из солдат, совсем зеленый юнец, окидывая любопытным взглядом тоненькую фигурку в белом, тесно облегающем спортивном свитере.

— Ах, если бы мне сейчас сделаться сапожником, чтобы снять мерку с такой хорошенькой ножки! — отзывается тот, что постарше.

Третий, неуклюжий увалень, с которого, кажется, еще не сошел деревенский загар, бормочет:

— Ишь чего захотел, лакомка! — И смеется отрывисто, будто консервная банка катится вниз по каменным ступеням лестницы.

— Как приятно встретить среди этой жуткой каменоломни немецкую девушку! Откуда вы, фрейлейн, взялись? Быть может, вы ангел с рождественской открытки?

— Я работаю в комендатуре.

— О, о, ангел из комендатуры — это начальство. Смирно!

Все трое, щелкнув каблуками, шутливо отдают приветствие. Девушка улыбается, делает легкий книксен и продолжает путь. А солдаты смотрят ей вслед. Она это чувствует и замедляет шаг. Ага, наконец-то прошли, свернули на смежную улицу… А вот домик, и сапог, вырезанный из картона, белеет на окне.

Она поворачивает кольцо калитки и входит во двор. За домом сад, залитый солнцем. Светлые точечки еще не налившихся плодов белеют в темной листве. У деревянного крыльца, изогнувшись, свешиваются к самым ступеням золотые шары. На двери тоже вырезанный из картона сапожок и надпись на двух языках: сверху — по-немецки, снизу — по-русски: «Сапожник».

Еще раз оглянувшись и убедившись, что улица пуста, девушка стучит: два стука и один, два стука и два, два стука и три.

Ей кажется, что откуда-то, может быть из окна, сквозь зелень домашних цветов на нее смотрят. Ей становится жутко, но она, вскинув голову, сохраняет независимый вид. В глубине дома возникают шаги. Вот они уже у двери.

— Кто там? — спрашивает густой мужской голос.

— Сапожник мастер здесь живет? Модельную обувь в починку берете?

— Подметок нет для модельной обуви.

— А со своими подметками?

Пауза. Потом гремит засов, и дверь открывается. В полутьме сеней — невысокая мужская фигура. Сапожник одет странно: на нем синяя в горошек косоворотка, перепоясанная витым шнурком, штаны заправлены в сапоги.

Он лысоват, светлые усы слились с короткой вьющейся густой бородкой.

Они долго смотрят друг на друга, и оба стараются и не могут скрыть удивления.

— Как, это вы. Дед? — спрашивает наконец фрейлейн Марта. — Вы меня помните.

— Нет, это не я, и я вас не помню, — хмурится сапожник и резко говорит, почти командует: — Проходите в мастерскую!

Он вводит посетительницу в комнату, выходящую окном на улицу.

У самого подоконника—низкий верстак, заваленный сапожным инструментом, гвоздями, кусочками вара, обрезками кожи. Перед ним — традиционная липка сияет до блеска вытертым сиденьем. На полу у двери рядком выстроилась починенная обувь, на стене висят, блистая голенищами, будто из стекла отлитые, офицерские сапоги прусского образца. Густо пахнет кожей, смолой, клеем. Тот, кого девушка назвала Дедом, останавливается посреди комнаты и выжидающе смотрит на посетительницу.

Оба, хотя уже узнали друг друга, все-таки доводят до конца этот обряд опознания, чрезвычайно важный в их опасном деле.

— А я вас все-таки попрошу починить мне туфлю.

— Правую, вот эту, — Покажите.

Она снимает туфлю-лодочку и, стоя, как цапля, на одной ноге, протягивает ее мастеру, при этом несколько иронически посматривая на него.

— Вы, может быть, предложите мне стул?

— Да, да, конечно. — Он подставляет ей стул и уже отработанным профессиональным движением обмахивает сиденье кожаным фартуком. Сам он, подвинув к себе липку, усаживается напротив девушки так, что наискосок видно окно. Ловко, неторопливо он всучивает щетинку в концы дратвы. Потом, зажав туфлю меж колен, начинает накалывать шилом дырочки в ранте.

— Ничему не удивляюсь. Разучился, — говорит он сквозь зубы, не выпуская изо рта конец дратвы. — Но, увидев вас здесь… Ну, здравствуйте по-настоящему.

Он протягивает руку, и девушка хватает и держит ее, будто боясь отпустить; сапожник, улыбаясь, мягко освобождает руку. Теперь снова он будто целиком поглощен работой.

— Сидите. Успокойтесь… Рад, что это именно вы. Прибыли вовремя. Отовсюду сообщают: у них идет спешная, просто судорожная перегруппировка. Возможно и даже вероятно, в связи с их наступлением на юге… Нам нужно видеть всё изнутри… С комендатурой уладилось?

Девушка уже вполне овладела собой. Она сидит неподвижно, вытянув разутую ногу. У нее скучающий вид клиентки, дожидающейся, пока закончится ремонт.

— Да, и, представьте, довольно легко, — . отвечает она, не поворачивая головы. — Им тут была очень нужна переводчица.

— Об этом ребята позаботились.

— Как, вы хотите сказать, что…

— Для вас освободили место… Как комендант?

Девушка пожимает плечами.

— Смешная сушеная мумия. Он вчера мне заявил, что я похожа на Брунгильду. И даже попробовал что-то там напеть из «Нибелунгов». По вечерам он играет на пианино Вагнера, и, знаете довольно хорошо…

— Эта «смешная мумия» весной, не моргнув глазом, пустила здесь в расход около полутора тысяч евреев и цыган — всех, со стариками, с женщинами, ребятишками… Их кое-как закопали в карьере у кирпичного завода. А когда в станционном районе застрелили офицера, ехавшего с донесением, этот музыкант сжег весь восточный поселок железнодорожников. Подчистую. А что у него делается на пересыльном пункте остарбейтер![2] Это страшный человек, к тому же умен и хитер… Документы на проверку взяли?

— Прекрасно! Для них документ — все. Человек — ничто. Но документ — ого-го. Девушка, а помните того бородатого партизана, что с нами тогда ехал? Он еще вас в машину поднимал.

— Да. Погиб. У них тут бронепоезд завелся. Батин отряд за ним долго охотился. Все не выходило. Батя рассердился и пошел сам. Поезд под откос сбросил, но и от самого Бати кусков не собрали…

Наколов по ранту ровный ряд дырочек, сапожник быстро, почти не глядя, двумя дратвами сразу стал прошивать подметку.

— Тут у них все склады забиты нашим зерном, мануфактурой, консервами; все сюда перетаскали, некогда было дальше увозить. И мастерские тут у них богатые: машины, танки, даже самолеты ремонтируют… Похоже, сейчас они все это стараются уволочь.

Руки проворно работали, но сам сапожник, казалось, жил другой жизнью. Вот на улице послышались шаги, девушка насторожилась, уставилась в окно.

— Не смотрите, вам нечего опасаться. Вы у сапожника, вам чинят обувь. Скучайте.

Пожилая женщина в темном шушуне медленно прошла мимо, таща на веревке упирающуюся козу.

— У этого вашего музыканта главная задача — все вывезти. У нас — помешать… Им самим ничего не сделать: мало сил. Но они мобилизуют население, и довольно ловко, через бурго-мистрат. Бургомистр — пьяница и дурак. Он из бывших. Немцы откопали его где-то в тюрьме: сидел за тайное винокурение. Самогонщик… Бургомистр — декорация, а всем вертит его заместитель по экономическим вопросам, может быть, вы его даже когда-то знали. Он из Верхневолжска. Наверно, видели там воззвания, подписанные «Дипломированный инженер»…

— Владиславлев. Как, этот гад здесь?! — воскликнула девушка.

Увидев, как она сразу взволновалась, сапожник покачал головой. Это — самое опасное в их деле: так вот, забывшись хоть на мгновение, стать са> мим собой, выпустить из-под контроля свои чувства.

— Да, он здесь. И он единственный, кто может им туг по-настоящему помочь… В городе голод. Люди питаются щавелем, варят щи из крапивы, дети пухнут. Это ведь Владиславлев придумал сдельную натуроплату: отработаешь день — буханка хлеба, особо постараешься — к буханке банка консервов. И ведь на эту приманку идут, вагоны грузят, машины демонтируют… Мы тут под этого типа шарик было подкатили, да не вышло: осторожен. И охраняют они его… Вот если бы вам к нему попасть переводчицей, тогда…

— К Владиславлеву, мне? — В этом вопросе прозвучал плохо скрытый страх. Женя хорошо помнила этого плотного, румяного человека с угольно-черными пышными усами. А вдруг и он узнает ее? Правда, они незнакомы, он, вероятно, и понятия о ней не имеет. Но все-таки вдруг.

Дед, должно быть, заметил эти ее колебания…

— Я в этом городе тоже не новичок, однако вот видите… Да разве я один?

— А наших тут… много?

Сапожник не то удивленно, не то настороженно взглянул на нее.

— Не знаю, есть, наверное, — но, подумав, прибавил: — Если встретите немецкого офицера, похожего на одного из тех, кто с нами из Верхневолжска тогда в машине ехал, не признавайте. Понятно? — И вдруг другим тоном заговорил, слегка усмехаясь уголками глаз: — Ну вот, барышня, и туфелька ваша готова. Меряйте, работа чудная, у красных такой работы не увидите: там всех настоящих мастеров перевели, одни машины у них работают, да и товар не то, что немецкий. А это соковой товар.

Сапожник и в самом деле оказался мастером своего дела. Ловко подшитая, обтертая стеклышком, зачищенная мастикой подошва прямо слилась с туфлей.

— Поставьте-ка, барышня, ножку сюда, — продолжал мастер, чуть усмехаясь. Обтирая туфлю бархоткой, он тихо разъяснял девушке, куда ей относить и класть донесения, передал ближайший приказ.

— Да. Можно вопрос?

— Вы почему и со мной сейчас играете? Боитесь, подслушают?

В зарослях коротенькой бороды угадалась улыбка.

— Привычка… Наедине с собой маску ношу. Учусь не только говорить, но и думать, как какой-нибудь паршивый кустарь — «росток великой частной инициативы», — как нас называют в экономическом отделе комендатуры… И вам советую: комендант глазаст и беспощаден…

И уже в полутьме сеней, где домовито пахло укропом, сохнущим на полу луком, чуланной затхлью, он признался шепотом:

— С волками жить научился, а вот по-волчьи выть — тяжко это советскому человеку…

Калитка звякнула кольцом. Отойдя по тротуару, девушка остановилась, подняла ногу, пощупала вновь пришитую подошву и незаметно оглянулась.

Улица, если можно назвать улицей несколько уцелевших тут и там небольших домиков, стоявших меж забурьяненных пожарищ, была пустынна, и снова девушке стало тоскливо и страшно, как будто была она героиней фантастического романа, пережившей гибель человеческой цивилизации.

Источник

Читайте также:  Ecco receptor technology ботинки